'
PSNet, developing for LiveStreet CMS
18 июля 2015

Темная сторона шведской модели криминализации клиента


Краткий пересказ основных положений статьи антрополога Дона Кулика  Sex in the New Europe: The Criminalization of Clients and Swedish Fear of Penetration

Темная сторона шведской модели криминализации клиента

В 1998-м году в Швеции был принят закон, криминализирующий клиентов секс-работниц (известный как “шведская модель”). Таким образом власти Швеции хотели “показать, что общество не приемлет проституцию”. При этом, естественно, обсуждение принятия этого закона было помещено в рамку феминистской риторики и связывалось с борьбой против насилия над женщинами, трэфика (торговли людьми) и т.д. И со стороны может показаться, что просвещенная Швеция таким образом делала еще один шаг на пути “прогресса”, однако, как показывает исследование разных сторон и эффектов этого закона, все далеко не так радужно, и за продвижением гуманистических и феминистских ценностей скрываются внешние политические расчеты и бессознательные националистические комплексы.

Чтобы понять, что произошло в Швеции в 1998-м, антрополог Дон Кулик обращается к различным контекстам принятия этого закона, одним из которых является шведская политика в отношении сексуальности. Как пишет Кулик, представления о Швеции как о стране чудес сексуального раскрепощения в корне “ошибочно и вводит в заблуждение. В Швеции одни из самых суровых законов в области сексуальности в мире” [201]. Так, например, во время эпидемии ВИЧ Швеция была единственной европейской страной, в которой был принят закон, запрещающий как все существующие гомосексуальные бани, так и учреждение новых. Швеция также является одним из немногих (если не единственным) государством в мире, в котором ВИЧ-положительный человек может быть подвергнут заключению просто на основании того, что его/ее доктор считает, что он/она не будет информировать своих сексуальных партнер_ок.

Также в Швеции существовал весьма суровый закон, запрещающий получать третьим лицам прибыль/выгоду от услуг секс-работниц. Наказанием за его нарушение могло стать до 4-х лет тюремного заключения. Положительной стороной этого закона было то, что он делал незаконной эксплуатацию секс-работниц недобросовестными дельцами. Но с другой стороны этот же закон делал невозможной для секс-работниц аренду помещений для работы, рекламу своих услуг в журналах и газетах, также как значительно усложнял для них возможность совместного проживания с кем-либо в случае наличия совместных трат или совместного банковского счета с своей партнером или партнеркой  [201].

Поэтому есть все основания рассматривать этот закон не из перспективы прогрессивной гендерной политики Швеции, но скорее исходя из жестких законодательных рамок, регулирующих сексуальную сферу. Эту точку зрения подтверждает и анализ тех последствий, которые криминализация клиентов оказала на самих секс-работниц (которые, к слову, были лишены права голоса во время обсуждения закона).

Как сообщает Кулик, секс-работницы, проинтервьюрованные после принятия закона говорили о том, что многие сек-работницы, имеющие проблемы с наркотиками, были доведены до отчаяния и даже самоубийства, так как они оказались не способны размещать рекламу и находить себе клиентов [204].

Социальные служащие и уличные секс-работницы заявили о снижении “качества” клиентов: теперь женщины вынуждены обсуживать не только большее количество клиентов (так как цены на секс-услуги, ставшие более опасными, упали), но и обслуживать тех клиентов, которых они бы раньше не приняли, так как с падением спроса уменьшилась также возможность секс-работниц самим выбирать себе клиентов.

Также возросло давление на секс-работниц со стороны полиции: секс-работниц могут заставить быть свидетельницами в суде, а также они могут быть подвергнуты обыскам. “Все, что может быть использовано в качестве улик против клиентов (включая презервативы) может быть конфисковано. Эта практика прямым образом влияет на использование презервативов секс-работницами. Она служит для них как стимул не использовать контрацептивы” [205]. Но наиболее катастрофические последствия этот закон имеет для мигранток и не-гражданок Швеции: “если секс-работница, пойманная с клиентом, не является гражданкой или легальной резиденткой Швеции, она подвергается немедленной депортации; и государственные прокуроры жалуются на то, что в многочисленных случаях, такие секс-работницы депортируются даже раньше, чем они успевают дать показания против своих клиентов” [205].

Итак, прямыми следствиями криминализации клиентов для самих секс-работниц стало ухудшение условий труда, рост их уязвимости перед клиентом и полицией. Перед лицом таких негативных последствий стоит еще раз вернуться к вопросу о том, что же является обоснованием этого закона. По словам Кулика, представительницы Social Democratic League of Women, сыгравшей ведущую роль в принятии закона, дают двоякие ответы, когда их просят объяснить те негативные эффекты, которые ощутили на себе секс-работницы. Первый их ответ заключается в том, что этим законом они хотели “выразить свою позицию” и “послать сигнал обществу”, что предполагает, что “влияние закона на секс-работниц имело второстепенное значение” для законодател_ьниц. Или же они отвечают, что секс-работницы и так были уязвимы для насилия со стороны полиции и клиентов, что по сути означает, что данный закон вообще ничего не меняет. “Когда же их спрашивают, зачем нужен закон, который на самом деле ничего не меняет, они возвращаются к своему первому аргументу о том, что обществу необходимо подать сигнал о том, что проституция неприемлема” [204].

***
Учитывая то, что тавтологические и граничащие с абсурдом ответы самих представительниц шведского правительства о причинах принятия закона, криминализирующего клиентов, проливают мало света, Кулик обращается к более широкому политическому контексту, в котором секс-работа была проблематизирована в общественном и политическом дискурсе Швеции.

Как отмечает Кулик,  начало широких общественных дискуссий вокруг секс-работы совпало с обсуждением возможности вступления в Швеции в ЕС и обе эти темы были взаимосвязаны.

Вступление в ЕС изображалось как сулящее две угрозы: 1) это поток секс-работниц из стран “Восточного блока”, а также сопутствующей им мафии. Шведские газеты писали о 100 000 секс-работниц из восточной Европы, которые буквально уже начинают скапливаться на границах Швеции, неся с собой угрозу роста преступности и новой волны распространения ВИЧ [205-208]; 2) с другой стороны, в это же время доминирующей тенденцией в Европе была политика декриминализации и легализации в отношении секс-работы, при этом в главных Шведских газетах и журналах за период с 1993 по 2000 год появилось более 4000 статей посвященных этой теме, и лишь в нескольких из них политика стран ЕС в отношении секс-работниц описывалась положительно [207]. В основном же шведскими политиками и СМИ рисовалась картина, в которой за политикой европейских государств стоит некое неопределенное и почти мифологическое “сутенерское лобби” и “интернациональная секс индустрия” [200].

В связи с этими обеими причинами, вступление Швеции в ЕС рассматривалось как угроза шведской национальной идентичности и государственной модели. Буквально Щвеция, по словам Кулика, находилось в опасности двойного проникновения/penetration: проникновения восточных секс-работниц, сулящих преступность, нарушение норм гигиены и распространие заболеваний, и вторжения коррумпированных моделей политики и общественных отношений из ЕС (Кулик приводит интересную цитату из шведского отчета о политике в отношении секс-работниц в ЕС, в которой говорится, что сейчас в Голландии возможна ситуации, при которой две лесбиянки, практикующие садо-мазо и занимающиеся секс-работой, живут вместе, да еще и имеют право завести ребенка. Пассаж этот завершался вопрошанием “Что же станет с Швецией, если она вступит в ЕС?” [200] Вообще, количество примеров из Швеции, напоминающих откровенно милоновскую риторику, просто поразительно: тут и отстаивание особого положения Швеции, и изображение Европы как огромного борделя, и опасность лесбиянок садо-мазохисток и еще много другого, о чем можно прочитать в самой статье Кулика).

Особенно интересно то, что в большинстве случае ЕС изображалось в мужском/маскулинном обличии. Как пишет Кулик, все это, очевидно, создавало ощущение того, что при вступлении в ЕС, “Mother Sweden… would be, to put it indelicately, fucked” [210].

С другой стороны, если рассматривать Европу и ЕС как политическое тело, то Швеция, в качестве страны, славящейся своими прогрессивными законами в области гендерного равенства, защиты детей и экологии, всегда претендовала на то, чтобы быть его сознанием, особенно сознаним, диктующим моральные нормы и задающей стандарты. Соответственно, свою возможную роль в ЕС Шведские политик видели в качестве своеобразных просветителей, оказывающих влияние на другие страны, а закон о криминализации секс-работы рассматривался ими как инструмент такого влияния и своеобразного продукта, который Швеция способна предложить на рынке политических решений. Так, например, Маргарета Винберг в 2002-м году высказывала надежду на то, что первой страной в ЕС, которая примет шведскую модель, будет Франция [210].

В заключении статьи Кулик пишет: “Таким образом, проститутки и проституция оказались в центре внимания шведских политиков отчасти потому, что их образ воплощал в себе ту роль, которая, в опасениях шведских законодателей, могла быть отведена им самим и их политическим решениям при вступлении в ЕС. Если это так, то Швеция представляет интересный случай, показывающий как сексуальность становится одним из пространств, в котором обсуждаются и воображаются границы и роли Новой Европы. Недопустимым и трагичным является то, что в то время как шведы таким образом вырабатывают свою роль в ЕС, законы, которые они принимают, и позиции, которые они распространяют, оказывают крайне негативное влияние на тех, кто действительно занимается тем, что по ночам продает свои сексуальные услуги” [211].

Оригинал поста

?

Комментарии (0)

RSS свернуть / развернуть

Оставить комментарий