'
PSNet, developing for LiveStreet CMS
14 января 2016

Анархизм и психология. vol.2 Основные важные моменты. Психология, как терапевтическая профессия. Социальная психология, как технология, производящая знания.

Во второй части данной статьи вы узнаете, как связано личное и социальное, влиянии общества на становление личности. Как "популярная" психология объясняет и понимает поведение человека. Ознакомитесь с некотрыми идеями антипсихиатрии и радикальной психологии, о предметах изучения радикальной психологии. 


Основные важные моменты

Мейнстримная психология иногда борется с полезными концепциями, упуская некоторые моменты. Напряжение между индивидуальностью и взаимностью особенно важно. Предполагаемый дуалистической раскол между собой и другими это стандартная плата, с точки зрения, например, организации/сообщества, независимости/взаимозависимости, автономии/психологических чувств сообщества. Теоретики личности рассматривают, как обстоятельства — семья, друзья, школа и т.д. — влияют на рост от самофокусированого ребенка к социализированному взрослому и, как различные общества производят личностей, в которых они нуждаются. Социальные психологи создают слоган взаимодействия между «личностью» (например, личность, эмоции, убеждения) и «окружением» (присутствие других, конфигурации помещения, воспринимаемые нормы), хотя основные взгляды на «окружение», как правило, исключают общество, культуру и историю [Толмен, 1994].
Эти противоречия и взаимодействия являются центральными для анархистской мысли, в которой признаётся неотделимость и взаимность между личными и социальными изменениями, а также трудности в попытке одновременных изменений. Анархисты «признают это самостоятельное жонглирование общества, как часть человеческого состояния» [Мильштейн, 2009, с. 14]. «Решения, в соответствии с образом жизни, такие как сквотирование или близкие открытые отношения, подтолкнули анархистов признать, что потенциал радикальных действий в образе жизни может освобождать наши умы от репрессивных социальных норм» [Де Леон и Любви, 2009, с. 161]. Потому что «задача анархистов не воспроизвести новое общество, но понять, насколько возможно в настоящем времени, альтернатива обществу» [Гордон, 2005, с. 12], и призвать все сферы к борьбе.
Личное — это политическое, но ещё это и экономическое, а также социальное и культурное. Борьба вокруг вопросов заботы и работы по дому, повседневных задач — это не только личные вопросы, связанные с более широкими политическими и экономическими, но также они являются ежедневными проявлениями этих больших процессов (социальных). Осознание их (личного и политического) взаимодействия, а также взаимодействия сомнительной динамики власти в доме, школе, офисе, больнице и других пространствах общественной жизни, является важным шагом [Шукаитис, 2008, с. 5].
Сальмон [2010, с. 13] утверждал, что если наши личные отношения используются, чтобы держать нас в соответствии с нынешней системой, то бросить вызов основе наших отношений — является частью решения политического тупика, который постоянно пытается заставить нас подчиниться. Гордон [2010] высказал аналогичную точку зрения: «Это иногда называют «префегуративной политикой».

Так что имеет смысл для анархистов, которые критикуют человеческие и нечеловеческие отношения, эксплуатацию животных, пытаться жить таким образом, чтобы стремиться отменить эту эксплуатацию, например, избегая продуктов животного происхождения (а также агитации и использование прямых действий против лабораторий, скотобоен, птицефабрик и т.д.). Точно так же, анархисты, которые критикуют моногамию, например, с феминистской точки зрения, должны искать пути, чтобы жить по-другому в настоящее время, практикуя полиамурность».
Или как писал ситуационист Рауль Ванейгем [1967]: «Люди, которые разглагольствуют о революции и классовой борьбе, не обращаясь к повседневной жизни, не понимая, что любовь имеет разрушительную силу, и что хорошего может быть в отмене тюремного заключения, понятия не имеют о чем говорят».

Психология, как терапевтическая профессия

Когда большинство людей думают о психологии, они имеют в виду терапию: клинические психологи, психиатры, социальные работники, консультанты, которые помогают решить трудности «психического здоровья». Они могут считать, что психология основывается на Зигмунде Фрейде или, что психология и психоанализ в значительной степени тоже самое, а не «две дисциплины с очевидным граничным спором» [Тайсон и др., в печати, с. 184-185]. Большинство клинических студентов-психологов изучают различные способы, чтобы понять психическое здоровье и болезни — в очень тяжелых условиях — а также методы терапии, основанные на конкурирующих школах мысли. Только некоторое, из того, что делают психотерапевты, напоминает советы, предложенные в популярных книгах по самопомощи в психологии, цель которых научить нас как помогать самим себе.
Критические психологи противостоят наиболее распространенному подходу в психотерапии — помогать нам адаптироваться в неудовлетворительном мире, усваивать проблемы и решения и не признавать их социальной природы. Психология в XIX веке отстаивала право быть отдельной от философии наукой в сопровождении социального дарвинизма, который воображал и требовал конкуренции, стремясь представить человеческую природу, как «собаки едят собак» в капиталистическом мире. Это предлагалось вместо оспаривания иерархии, патриархата и гонки привилегий. Психологи ХХ века, которые в итоге стали терапевтами, призывали людей исправлять себя, а не противостоять боссам, политическим элитам или, в более широком смысле, доминирующим институтам. И все же, сегодня, популярная терапия помогает нам действовать, повышая нашу уверенность и самоуважение и поддерживая наши отношения, поэтому мы можем доучиться в школе, попасть на работу вовремя, прожить ещё один день, осваивать методы снижения стресса и игнорировать подозрения, что что-то вне нас может быть неправильным, даже если миллионы из нас имеют одинаковые «личные проблемы». Эти культурно распространённые клише стали частью нашей повседневной психологии, казалось бы, очевидны, естественны и правильны [Фокс и др., 2009].
Эти обобщения имеют важные исключения. Феминистские, марксистские, анархистские и другие критические и радикальные терапевты-психологи, психиатры и психоаналитики, такие как Альфред Адлер и Эрих Фромм — изучали связи между нашими эмоциональными состояниями, привычными формами поведения и обществом вокруг нас, отслеживая общие трудности в определённых культурных условиях. Радикальные психологи чаще изучают психоанализ, который «как должное продолжает сознавание, что разум — это продукт социальной и культурной среды… всегда преимущественно была критика культуры, чем психологии, особенно тех аспектов психологии, полагающихся на технологическое управление, а не концептуальное понимание» [Тайсон и др., в печати, с. 178].
Особенно влиятельным среди радикалов был Вильгельм Райх [1942], чьи исследования взаимодействия между сексуальными репрессиями и фашизмом, способствовали появлению вариантов анализа и терапии марксистским, феминистским и другим критическим традициям [Слоан, 1996; Толман, 1994], в том числе и анархистским [Комфорт, 1950; Перез, 1990]. Райх следовал Отто Гроссу, раннему фрейдисту, который сбросил со счетов развитие анархистского психоанализа такие проблемы, как анти-авторитарное, нерепрессивное воспитание, освобождение от патриархальной, иерархической структуры в контексте семьи, брака, карьеры и т.д., эмансипация женщин, в частности, права человека на свободное решение о его/её жизнь, особенно в отношении к наркотикам и эвтаназии и, наконец, вопросы о свободе личности в связи с социальными нормами и традициями [Международный Отто Гросс Общество, 2009].
Гросс считал, что «тот, кто хочет изменить структуру власти (и производства) в репрессивном общества, должен начать с изменения этих структур в себе и искоренить власть, которая проникла в свое собственное внутреннее существо» [Зомбарт, 1991, цитируется в Heuer]. Точно так же, 1970-е годы психиатр-соматерапевт Роберто Фрейре, в значительной степени основывался на Рейхе, принял анархистский подход в попытке понять социально-политическое поведение индивидов, начиная с того, что происходит в их повседневной жизни [«Соматерапия», 2010]. Также с учётом социального контекста, из более экзистенциального направления, был вклад анархиста Пола Гудмена в гештальт-терапию [Перлз, Хеферлайн и Гудман, 1951].
Популярная психотерапия продолжает укреплять асоциальный, аполитичный корректирующий индивидуализм. Когда психологи работают в тюрьмах, психиатрических больницах, школах, на заводах, военных и других учреждениях, которые ограничиваются людьми и формой их поведения, их работа переходит от нейтралитета к социальному контролю. Движение «анти-психиатрии» получает больше внимания, но психологи также работают в психиатрических больницах. В то же время, критические и радикальные психологи внесли свой вклад в борьбу, критикующую популярную психиатрию и психотерапию [П. Браун, 1973; Инглеби, 1980; Уильямс & Арриго, 2005].

Социальная психология, как технология, производящая знания

Социальная психология объясняет предпочитаемое представление, как наука, а не как терапевтическая профессия. Социальные психологи иногда проводят исследования, которые могут использовать и терапевты, но в основном они [исследования] колеблются гораздо шире, поиск универсальных принципов поведения предполагается независимо от времени и места. Почему мы должны кому-то помогать? Когда, вероятно, мы более или менее должны следовать приказам, сотрудничать или конкурировать, любить или ненавидеть? Как мы можем склонить людей к переосмысливанию? Социальные психологи, как правило, используют экспериментальные методы для изучения поведения, которое мы обычно объясняем себе с помощью нашей усвоенной повседневной психологии; они утверждают, такое исследование необходимо, потому что наша «ежедневная психология часто неточна» [Джонс и Элкок, 2001, с. 183], и только наука может раскрыть правду.
Будучи студентом, я отреагировал на программу либеральных реформ социальной психологии с наивным оптимизмом и личным любопытством. Но позже я вернулся в аспирантуру, погруженный в Израильскую утопическо-социалистическую систему кибуц [Хоррокс, 2009], анти-ядерное движение 1970-ых годов [Эпштейн, 1993] и книги от Кропоткина [1902] до Букчина [1971, 1980, 1982]. Я понял тогда, что социально-психологические исследования на электростанциях иерархии и власти, принятия решений и сотрудничества, отношений и сообщества продемонстрировали преимущества «коммунальной индивидуальности» [Риттер, 1980] в «свободном обществе свободных людей» [Мильштейн, 2009, с. 12]. Другие тоже это заметили, например, политическая психологиня Дана Уорд, кураторка анархистских архивов, исследовала авторитаризм, групповую динамику и развитие политических концепций [«Политическая психология и анархизм», 2009, см. также Гамильтон, 2008, истинная мотивация; Фокс, 1985]. Но эта область не включает анархистское социальное психологическое видение, которое заключается в увеличении автономии и кооперации.
Тогда было время, когда было больше воображения. На заре современной психологии, Августин Хамон [1894] выдвинул социальную психологию, которая подчёркивала систематические, эмпирические исследования и ставила «проблематику» социальной психологии на стыке индивидуального и общественного уровня анализа… Она твердо связана приверженностью к социальным движениям, выражающим анархо-коммунистические идеи, с критикой переоценки понятий в социальных науках, криминологии, и т.д.; то есть, Хамон понимал социальные науки, как таковые, в качестве исключительно важных наук [Афельбаум & Любек, 1983, с. 32; см. Также Любек и Афельбаум, 1982].
В 1967 году Абрахам Маслоу, один из немногих теоретиков, который смотрел на анархизм, как модель (Fox, 1985) преподаваемого им курса под названием «Утопическая Социальная Психология». Эта модель направлена к «эмпирическим и реалистичным вопросам: насколько хорошо общество разрешает вопросы человеческой природы? Как хорошо человек разрешает вопросы природы общества? Что возможно и осуществимо? Что нет?» (Маслоу, 1971, с. 212). Но сегодня социальная психология немного утопична или даже очень социальна, вместо данных вопросов сосредотачивается на том, что мы думаем о поведении, «как это ни парадоксально… искать, как объяснить поведение в условиях индивидуальных, а не социальных и культурных факторов» [Джонс и Элкок, 2001, с. 187]. В ней не много разговоров об экспериментировании с сообществом.
В моей собственной работе в одной из областей под названием «Психология и закон», анархистская позиция помогает анализировать обоснования правовой системы для своей собственной легитимности, которая по существу считает, что человеческая природа такая ужасная, что только закон позволяет нам выжить [Фокс, 1993a, 1993b, 1999]. Не все анархисты согласны с человеческой природой: кто-то думает, что она очень хорошая, другие — хорошая или плохая, в зависимости от обстоятельств, кого-то, кажется, это вообще не волнует, — но в целом мы не думаем, что законодатели, судьи, полицейские являются причиной того, что большинство людей в обычных обстоятельствах ведут себя разумно и прилично. Кроме того, в отличие от марксистов, которые, как правило, думают, что польза закона зависит от того, кто его контролирует, анархисты, как правило, отрицают власть законов независимо от того, кто является ответственным за соблюдение закона или объектом, на кого закон распространяется: судить поступки человека обобщенными абстрактными принципами, независимо от обстоятельств, стоящих перед конкретным человеком.

Переведено с theanarchistlibrary.org

 

Префегуративная политика — внедрение в жизнь моделей общества будущего, базирующихся на демократии участия. Демократия участия — политическая теория и политический проект, которые стремятся к прямой демократии, экономической демократии в безгосударственной, безденежной и безрыночной экономике, самоуправлению и экологической демократии.

 

?

Комментарии (0)

RSS свернуть / развернуть

Оставить комментарий