'
PSNet, developing for LiveStreet CMS
03 декабря 2014

Боб Блэк: "Тезисы об анархизме после постмодернизма" + предисловие издателя

Боб Блэк: «Тезисы об анархизме после постмодернизма» + предисловие издателя

От издателя (предисловие к сборнику Боба Блэка «Анархия и демократия», Гилея, 2014)

 

В названии этого сборника, взятом из заголовка одной из статей Блэка, заключено противопоставление, существенно характеризующее содержание книги. Но смысл его, разумеется, не в том, что может первым прийти в голову, если исходить из обыденного употребления обоих слов. Анархия, трактуемая как неразбериха и беззаконие, — это всего лишь запечатлённая в языке работа диспозитивов власти. Древняя идея наиболее совершенного образа жизни и типа социального устройства живёт сегодня в разных вариантах, но существует общее, разделяемое и Блэком, понимание анархии как децентрализованного самоуправляемого общества, основанного на взаимопомощи и свободного от любых форм диктата — меньшинства или большинства. Демократия же, многим представляющаяся идеалом справедливости и порядка, — это, по мнению Блэка, сохраняющий неравенство и опирающийся на государственное принуждение, давление массы и медийную манипуляцию тип общества, где отдельный человек фактически отстранён от принятия важных решений.

 

Со смысловым подвохом, касающимся понятий, мы сталкиваемся, и когда речь идёт о «цивилизации» или «прогрессе», которые, вместо того, чтобы просто отображать соответствующие явления, обычно обозначают у нас вещи в целом бесспорно положительные. Вслед за другим современным теоретиком анархии, Джоном Зерзаном, Блэк показывает неоднозначность достижений цивилизованного мира, утратившего многие верные и разумные социальные решения, получившие распространение в первобытных или в так называемых примитивных обществах. Будучи профессиональным юристом, он подробно останавливается на современном правосудии (этой теме посвящены три статьи в настоящем сборнике), эффективность которого, по мнению Блэка, переоценена, тогда как способность людей к криминальному контролю «снизу» и к самозащите изрядно преуменьшена.

 

На критику демократии (да и цивилизации), конечно, не так легко смотреть одобрительно с той точки, где находимся мы. Наша страна ещё по-настоящему не испытала на себе даже тот неполноценный, но во многих отношениях более приемлемый тип организации политической и социальной жизни, который в последние годы распространён в странах Запада. И хотя Блэк убеждён, что в «странах, таких как Россия, демократия уже исчезла», в общем-то, вполне очевидно, что Россия никогда не избавлялась от авторитарного строя, принимавшего в разные эпохи самые различные обличья — прямой тирании, бюрократического монархизма, тоталитаризма различной степени жёсткости и жестокости. А если таковые режимы и демонстрировали когда-либо наличие атрибутов народовластия, то это была не более чем видимость. Надо хорошо понимать судьбу и шансы такого явления, как демократия, — на территории, где сильна своего рода имитационная культура (практика копирования чужих политических, художественно-литературных, поведенческих форм, дающая порой самые неожиданные и яркие плоды) и где разнообразные варианты Спектакля, представленные, например, «потёмкинскими деревнями» и показательными процессами, советской маской благоденствия или сегодняшним пропагандистским блефом, являются, похоже, доброй национальной традицией, уходящей в глубину дорыночных времён.

 

Возможно, именно по этим причинам сторонники демократии, осуждаемые Блэком в их американском варианте, и анархисты, каковые в России представляют собой, к сожалению, несколько разобщённых сект, должны сейчас находиться «по одну сторону баррикад» в борьбе общества против единовластия и полицейского государства.

 

Выпады Блэка против современных левых, а также анархистов и анархизма (не путать с анархией), закрепившие за ним образ неуживчивого радикала, продолжаются и в этой книге*, обнаруживая у автора не столько избыток желчи и иронии, в чём его любят упрекать с разных сторон, сколько довольно ясное понимание того, как в попытках достижения безвластного общества не скатиться к банальным и глупым рецептам. Понятно, однако, что из его точных разоблачительных наблюдений могут без труда извлекать себе пользу всякие политические консерваторы, предпочитающие оппонентов своих оппонентов записывать себе в союзники. Поглощение и присвоение, а заодно «обезвреживание» альтернативных и революционных идей, происходящее, например, с творчеством Ги Дебора или поэтов и художников авангарда, родственно фокуснической перестановке знаков, применяемой теперь повсеместно в пропаганде и в политике. Мы можем наблюдать подобное не только в зрелищных стратегиях капитализма или в безразличном перемалывании всего академической наукой, но и в гнетущем действии отечественного антидемократического и шовинистического психоза.

 

Сергей Кудрявцев, сентябрь 2014

* Десять лет назад у нас вышел сборник его работ «Анархизм и другие препятствия для анархии», ставший первым появлением Блэка среди русских читателей. Книга была составлена, переведена и выпущена в свет без его ведома, но спустя годы мы узнали адрес автора и отправили ему в подарок пару экземпляров — так что смогли обсуждать с ним идею нынешнего сборника с легким сердцем.

 

 

Боб Блэк. Тезисы об анархизме после постмодернизма

 

1. Анархизм: 1) Учение о том, что общество без государства возможно и желательно –устар. 2) Власть анархистов.  

 

2. Анархизм, правильно понимаемый, не имеет ничего общего с нормами и ценностями общепринятой морали. Мораль для разума является тем же, чем государство для общества: чуждым и отчуждающим ограничением свободы, извращением целей и средств. Анархистами нормы и ценности понимаются — а, значит, чаще применяются — как подходы, рациональные методы, механизмы. Они могут обобщить какую-то житейскую мудрость, извлеченную из социального опыта. Но при этом они же могут оказаться своекорыстным диктатом власти или однажды полезным решением, которое в изменившихся условиях больше не служит ни анархистской, ни какой другой благой цели.   

 

3. Говорить об анархистских нормах и ценностях не так уж бессмысленно — но это связано с рисками, часто ненужными. В обществе, по-прежнему пропитанном христианством и его светскими суррогатами, существует риск, что традиционное абсолютистское использование этих поучающих слов распространится на то, как их используют анархисты. Это вы используете нормы и ценности или они вас? Как правило, лучше (но, конечно, не обязательно или всегда лучше) анархистам избегать предательских морализмов и просто сказать прямо, чего они хотят, почему они этого хотят, и почему они хотят, чтобы всем этого захотелось. Другими словами, выложить карты на стол.  

 

4. Подобно нормам и ценностям, анархистские “измы”, старые и новые, лучше всего рассматривать как средства, а не ограничения. Они существуют для нас, а не мы для них. Не важно, если я, например, вероятно, больше извлек из ситуационизма, чем из синдикализма, в то время как другой анархист взял больше из феминизма, марксизма или ислама. Где мы были и даже откуда мы, менее важно, чем то, где мы находимся и где, если вообще доведется, окажемся — в случае, если мы идем в одну сторону.  

 

5. “Тип 1” отнесем к анархо-лефтизму. А “Тип 2” —  к анархо-капитализму. “Тип 3” будет метатипическим (“не называйте меня никак”). Анархист третьего типа категорически отвергает классификации. Его “существование предшествует его сущности” (Сартр). Для него нет ничего обязательного и все возможное возможно. Он считает, что принцип немедленных действий занимает слишком много времени. “She flies on strange wings” (Shocking Blue). Жена Уинстона Черчилля как-то пожаловалась на его пристрастие к выпивке. Черчилль ответил, что он взял от алкоголя больше, чем алкоголь забрал у него. Анархист третьего типа берет из анархизма больше, чем анархизм забирает у него. И он пытается получить от жизни больше, чем жизнь забирает у него. Нежность, чуткость, самоутверждение, хищность имеют такое же практическое применение, как изобретательность и воображение, присущие Типу 3.  

 

6. Отказ от принципов универсального применения, в принципе, имеет универсальное применение. На практике каждый человек имеет свои ограничения и меняется в силу обстоятельств. Формулы успеха не существует, как не существует осознания, что нет никакой формулы успеха. Но разум и опыт выявляют некоторые сферы предполагаемой тщетности анархистской деятельности. Легко и целесообразно, например, анархистам держаться подальше от избирательной политики. Желательно, но не всегда можно, отказаться от работы, хотя, как правило, на некоторых рабочих местах можно без лишнего риска участвовать в некоторых видах сопротивления. Преступность, черный рынок, а также уклонение от уплаты налогов являются иногда как реальными альтернативами, так и дополнением к участию в санкционированной государственной системе. Каждый должен ясно оценивать свои обстоятельства. Делайте, что можете, и старайтесь не попасться. Среди анархистов уже достаточно мучеников.  

 

7. Анархизм сейчас находится в переходном периоде, и многие анархисты испытывают беспокойство. Очень легко выступать за изменение мира. Но слова стоят недорого. Не так-то легко изменить свой маленький уголок. Различия между традиционными анархистскими направлениями не имеют значения, потому что традиционные анархистские направления сами по себе не имеют значения. (Для наших целей давайте игнорировать “Тип 2”, анархистских сторонников свободного рынка, которых, кажется, не так уж много за пределами США, хотя и здесь их мало и влияние их минимально.) По всему миру необратимый и давно назревший упадок левой политики ускорил и нынешний кризис среди анархистов.  

 

8. У анархистов наступил кризис идентичности. Продолжают ли они оставаться левым крылом левого крыла и единственные ли они такие? Являются ли они чем-то большим или чем-то другим? Анархисты всегда делали для остальных левых больше, чем остальные левые делали для них. Любой анархистский долг левым уже давно выплачен в полном объеме и еще больше впридачу. Теперь наконец анархисты вольны быть самими собой. Но свобода – это пугающая, неопределенная перспектива, в то время как старые левацкие клише и ритуалы остаются удобными, как пара старых ботинок (даже если это пара деревянных башмаков). Более того, с тех пор как левые перестали быть опасны, анархо-лефтистам не угрожают государственные репрессии, когда они вспоминают и восстанавливают свою древнюю, мифическую славу. Это так же  революционно, как курить анашу, и государство одинаково терпимо к тому и другому.  

 

9. Насколько же сегодняшний мир – «анархистский»? С одной стороны, очень даже анархистский, а с другой, совсем нет. Мир очень анархистский в том смысле, что, как считал Кропоткин, человеческое общество, вся человеческая жизнь всегда гораздо больше зависят от добровольных совместных действий, чем от любого государственного регулирования. При суровых государственных режимах — в бывшем Советском Союзе или в современном Нью-Йорке — сам режим зависит от повсеместного распространения нарушений его законов ради сохранения и продолжения своей власти. В ином смысле, мир совсем не анархистский, потому что нигде не осталось никакого человеческого сообщества, которое хотя бы в некоторой степени не находилось под определенным государственным контролем.  

 

Война слишком важна, чтобы оставлять ее генералам, и анархия слишком важна, чтобы оставлять ее анархистам. Каждая тактика стоит того, чтобы ее испытал любой человек, который в принципе склонен попробовать, хотя уже проверенных ошибок — таких как голосование, запрет книг (особенно моих), случайное насилие и союз с авторитарными левыми — лучше избегать. Если даже анархисты так и не научились созданию революционных ситуаций, можно надеяться, что им хотя бы известны ложные пути в этом направлении. Этого не достаточно, но хоть что-то.  

 

10. Разговор о приоритетных задачах – это облагороженный разговор о нормах и ценностях, хотя это понятие менее обременено моралистической окраской. Но опять же: это вы имеете приоритеты или же приоритеты имеют вас?  

 

11. Самопожертвование контрреволюционно. Всякий, способный пожертвовать собой ради дела, способен пожертвовать ради дела другим человеком. Таким образом, солидарность среди жертвующих собой невозможна. Вы просто не можете доверять альтруисту. Вы не знаете, когда он учинит какую-нибудь благотворительную катастрофу.  

 

12. “Борьба против угнетения” — какая хорошая фраза! Достаточно просторный цирковой шатер, чтобы вместить туда все левые инициативы, и чем более они шутовские и чем дальше они от революции в повседневной жизни, тем лучше. Свободу Мумии! Независимость Восточному Тимору! Медицину для Кубы! Запретите мины! Запретите порнографию! Viva Чьяпас! Лигалайз анаша! Спасите китов! Свободу Нельсону Манделе! — хотя, подождите, он уже на свободе, он теперь глава государства, и может ли жизнь любого анархиста оставаться прежней? Приглашаем всех желающих под большой купол, но при одном условии: воздерживаться от любой критики в чей бы то ни было адрес. Вы подписываете мое прошение, а я подпишу ваше ...  

 

Поддерживая имидж общей борьбы против угнетения, левые скрывают не только свою фактическую раздробленность, непоследовательность, слабость, но и — парадокс — то, в чем они действительно схожи: в своем согласии с основными элементами государства/классового общества. Те, кто довольствуется иллюзией сообщества, не хотят потерять свои скромные удовольствия, а может и больше: не хотят переходить к реальным вещам. Все промышленно развитые демократии терпят левую лояльную оппозицию, которая удовлетворительна лишь тем, что она терпит эти демократии.

 

 

Перевод с английского А. Умняшова был сделан для кн. Боба Блэка "Анархия и демократия" (М.: Гилея, 2014).

  Боб Блэк: «Тезисы об анархизме после постмодернизма» + предисловие издателя

?

Комментарии (0)

RSS свернуть / развернуть

Оставить комментарий