'
PSNet, developing for LiveStreet CMS
17 мая 2016

Живые и мертвые, или о «железной поступи» индустриализма: Глава 5. Синоптикон и Освенцим: две стороны гнилой медали

В принципе, для капитализма «недостойна сохранения» любая жизнь, которая не может быть использована для увеличения стоимости капитала. Как в Советском Союзе, так и в западных странах, в ходе истории осуществления второй индустриальной революции практиковались отдельные элементы этой смертоносной программы. Сюда входит и заключение оппозиционеров в психушки, и принудительная стерилизация инвалидов, которая, к примеру, стояла на повестке дня в славной социал-демократической Швеции еще долгие годы спустя после Второй мировой войны.

Роберт Курц

 

Говоря о «стабильности» нельзя не упомянуть такие явления как тоталитаризм и либеральный авторитаризм (последнее я ниже поясню особо в следующем разделе). Точнее социальную сторону данных явлений в области внутригосударственной политики.

В этом смысле безусловный интерес представляют концептуальные взгляды на нацистские лагеря смерти как порождение индустриальной логики производства, изложенные в работах таких авторов как Зигмунт Бауман и Роберт Курц. А также понятия паноптикума (Иеремия Бентам, Мишель Фуко) и синоптикона (опять же Бауман). Тем более, что через рассмотрение концлагерей нацистской Германии как порождения индустриализма легко проводятся малоприятные параллели с системой концентрационных лагерей в сталинском СССР, атомной бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки Соединенными Штатами, и множеством других явлений того же порядка, имевших место в двадцатом веке, и даже уже в начале двадцать первого, имевших место буквально по всему миру.

В свою очередь рассмотрение паноптикума и синоптикона дают лучше понять проблемы, стоящие перед современным атомизированным обществом, о которых писали такие авторы как Г. Маркузе, Эрих Фромм и др., и которые были поставлены на повестку дня в книгах-антиутопиях «О дивный новый мир» (О. Хаксли), написанной в 1932 г., и «1984» (Дж. Оруэлл), написанной в 1949 г.

Собственно говоря, чем интересны все эти «явления» в свете вопроса о «стабильности капиталистического общества»? Да все тем же – стабильностью политического режима и его социально-экономической политики, опирающейся на физический и психологический террор, а также разрушение внутриобщественных связей. Как известно власть может существовать без проблем до тех пор, пока она легитимна, что является следствием одобрения более-менее значительной части политически активного населения. Но есть и другой способ псевдолегитимации – страх. Но не просто страх перед властью, потому что такой страх легко перетекает в недовольство, ведущее к свержению режима. Нет, речь идёт о страхе иногда порядка – о страхе от самой мысли о том, что тобой может заинтересоваться полиция.

Такой страх сковывает и парализует, словно взгляд кобры кролика. Это страх, порождающий пассивность и боязнь открытого общения с окружающими (а вдруг твой добрый сосед или коллега по работе, а то и вовсе муж/жена, сын/дочь на тебя донесут?), страх, доходящий до паранойи как в концепции синоптикона Зигмунта Баумана, когда человек сам себя контролирует даже не зная толком, есть ли вообще внешний контроль над ним. И это уже на порядок страшнее системы паноптикума, рассматриваемой Мишелем Фуко, потому что паноптикум все же предполагал еще наличие внешнего контроля, о котором известно контролируемому, в то время как в синоптиконе первичен страх от того, что некая власть самим фактом своего существования заставляет человека самому себя контролировать не под давлением возможного наблюдающего, но именно в интересах власти.

И в этой связи хочется в очередной раз задаться вопросом: так кто же оказался прав в своих прогнозах-антиутопиях – Джордж Оруэлл с его тотальным полицейским контролем за поведением каждого члена общества в отдельности, и всего общества в целом, или же Олдос Хаксли, с его общественным контролем через развитие того, что впоследствии стало известно под такими названиями как «общество спектакля» и «общество потребления».

При первом беглом взгляде на такую постановку вопроса, кажется, что прав все-таки Хаксли, учитывая насколько в общество Западного типа, въелась наркомания потребления и тяги к зрелищу, а так же на фоне того, как население экономически менее развитых стран тянется к этим же стандартам. И ярким примером чего служит история 80-х гг. прошлого столетия, когда значительная население многих стран «соцлагеря» выступала за «красивую жизнь, как на Западе», и это при том, что реальный уровень жизни не сильно отличался, в некоторых аспектах даже будучи более высоким, но тяга была именно к яркой упаковке, к образу.

Но это лишь при первом взгляде на ситуацию. С другой же стороны мы можем воочию наблюдать за усилением спецслужб, систем контроля и слежения со стороны государства за населением (а также работодателей за собственным персоналом). Власти стараются контролировать получаемую людьми информацию, вплоть до попыток установить контроль над распространением информации в сети Интернет (успешнее всего, пожалуй, в этом направлении на сегодня продвинулись китайские спецслужбы, что, впрочем, не мешает тому, что в Китае ежегодно проходят многие тысячи массовых акций протеста против неизменно правящей компартии). По всему миру ведется борьба с экстремизмом и терроризмом, что в реальности ведет к борьбе с инакомыслием и несогласием с политикой власть и капитал имущих, а не борьбу с мнимым внешним врагом[1].

Так что, можно смело говорить, на мой взгляд, что победила «дружба», то есть – конвергенция, взаимное переплетение пессимистических взглядов на будущее Оруэлла и Хаксли. И это в настоящем, в потенциале же наблюдается преодоление этих реалий в еще более пессимистическом ключе. Речь идет о синоптиконе Баумана. Причем не просто о потенциальной перспективе – процесс уже запущен, и мы уже сегодня можем наблюдать, как происходит переход к подобной модели контроля над обществом в целом, и его отдельными людскими составляющими в частности, со стороны Государства и Капитала.

Перспектива жизни среди людей, наделенных потребительской психологией в традиции Хаксли в условиях синоптикона, весь ужас которого и не снился Оруэллу, да еще и при торжестве неолиберальной экономики – это поистине мрачная перспектива. И, возможно, самое страшное тут – жить в таком обществе осознавая при этом всю глубину происходящего. Впрочем, последнее – это уже детали, важно другое – сама подобная перспектива и те тенденции мирового развития, которые к этой перспективе ведут.

И, при всем при этом, необходимо помнить о том, что мы живет в индустриальном обществе, имеющим свою логику развития и свою печальную историю, наиболее яркой (и кровавой) частью которой явились события 30-40-х гг. минувшего столетия, о которых уже говорилось выше: ГУЛаг, Освенцим, Хиросима.

Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет, автор книги «Восстание масс» (1929), совершенно справедливо обращал внимание на то, что в его годы мир столкнулся с таким явлением, как подъем массовых движений, охваченных психологией толпы, толпы в худшем смысле этого слова, что можно было бы отчасти охарактеризовать «охлократией». Происходившее было похоже на безумие, учитывая, что не так уж мало людей вставали под знамена всё новых и новых диктаторов, тоталитарных режимов. Тем не мене, испуганный либеральный ум Ортега-и-Гассета не смог уловить всю сложность происходивших в тот исторический период событий, что привело его к фактическому смешению в одну аморфную «массовую» кучу большевизма, фашизма, синдикализма (последний у него смешивался с анархизмом), и, напиши он свою книгу года на четыре позже, в этот же список попал бы и нацизм.

Проблема тут, правда, в том, что не все массовые движения были явлениями одного порядка, и потому синдикализм, равно как и анархизм (а еще точнее, вместо обоих этих понятий, должно бы упоминаться – анархо-синдикализм) не могут рассматриваться в одной связке с фашизмом, нацизмом и большевизмом. При этом даже большевизм и фашизм (нацизм) лучше рассматривать как не вполне однотипные явления, так как большевизм имел в своей основе гораздо больше внутреннего страха, нежели фашизм и нацизм. Речь идет о том, что Гитлер пришел к власти мирным путём, и держался у власти в первую очередь за счет реваншистских настроений и бюрократизма, Муссолини пришел к власти, хотя и на фоне массовых классовых боев 1919-1922 гг., но, всё же, без развертывания в Италии гражданской войны, и, кроме того, разглагольствовал о возвращении давно ушедшего величия древнеримских императоров. В тоже время большевики пришли стали безраздельными властителями России через кровавую гражданскую войну, в ходе которой смогли разгромить все остальные политические силы, и держались у власти в первую очередь за счет усталости населения от долгих лет кровопролитий, сначала Первой мировой войны, а затем и Гражданской войны, а также террора и репрессий, приведших к так называемому Голодомору 1932-1933 гг., жертвами которого стали порядка 7 млн. человек, и системе ГУЛаг, через который прошло несколько миллионов человек, а также несколько сотен тысяч человек были расстреляны по политическим мотивам.

И, все же, наиболее примечательной для нас остается история массовых репрессий в СССР, лагеря смерти нацистской Германии, а также атомная бомбардировка японских городов Соединенными Штатами. Если, и когда, мы говорим об истории 20-30-х гг. Хотя в этом контексте также уместно вспомнить и другие подобные примеры: бомбардировка в ходе Второй мировой войны немецких городов авиацией Союзников, а также репрессии во франкистской Испании. Впрочем, в последнем случае индустриальная логика прослеживается разве что в масштабах репрессий, но не в их основе, причинах. Франко давил оппозицию, создавал национальный монолит, отчасти с религиозной подоплекой (в ходе Гражданской войны 1936-1939 гг. ее даже называли Крестовым походом, который был направлен против анархизма и марксизма).

Да, войны, массовые казни, рабский труд, всё это было и раньше, достаточно вспомнить о применении рабского труда в древнеегипетском строительстве, Чингисхана и Тамерлана, Варфоломеевскую ночь, истребление местного населения колонизаторами на Американских континентах и в Индии, и многое другое. И тем не менее, именно двадцатый век возвел всё это в систему, подчинив индустриальной логике массового производства.

Первая мировая война явила собой пролог последовавшего кошмара, унеся в могилу около 16,5 миллионов человек, и много миллионов сделав калеками. Впрочем, чтобы проследить становление массовой индустриальной логики смерти необходимо вспомнить также и Опиумные войны (1840-1842 и 1856-1860), стоившие Китаю десятки миллионов жизней: с 1842 по 1881 население Китая в абсолютных цифрах сократилось по некоторым данным почти на 50 млн. человек[2], а число наркозависимых выросло несколько раз. При этом причины войны были чисто экономическими – Великобритания защищала свои коммерческие интересы в Поднебесной, отстаивая принципы «свободного рынка», то есть своей торговли опиумом на территории Китая. Опиумные войны важны тем, что наглядно демонстрируют как в условиях индустриального массового производства продавец способен при желании бороться за покупателя, какой ценой способен добиваться прибыли.

Истребление американских индейцев и жителей Индии велось в борьбе за территории и местные ресурсы, и были, в общем-то, своего рода предтечей Опиумных войн и кошмаров двадцатого столетия. Предтечей, так как это истребление велось на заре становления капитализма (для лучшего знакомства с историей становления капиталистических отношений см. работы Фернана Броделя и Джованни Арриги).

И, тем не менее, истинным кошмаром стал именно двадцатый век, потому что система массового уничтожения стала рутинной, бюрократической и, в общем-то «банальной». В Индии за несколько сотен лет британского владычества несколько миллионов (десятков миллионов) человек стали жертвами голода, и в этом смысле Голодомор в СССР безусловно еще не является частью «индустриальной логики» как таковой… в отличие от системы ГУЛага.

История капитализма в целом – это история, написанная кровью десятков, если ни сотен миллионов его жертв. И чем дольше существовал капитализм, тем все более изощренными становились методы его адептов. Смерть от голода – это иррациональное следствие, своего рода «побочный эффект» желания наживы, смерть от наркотической зависимости – это уже следствие борьбы за прибыль в условиях массовой торговли. Смерть же в концлагерях и лагерях смерти, а также использование заключенных в каких либо производственных работах – это уже торжество рационального расчета, бюрократизма и рутины.

В этом смысле особенно примечательны исследования Холокоста Зигмунтом Бауманом («Актуальность Холокоста», 1989) и капитализма Робертом Курцем («Черная книга капитализма», 1999).

Кроме того, что касается подневольного труда, да и вообще лишения свободы, то если раньше рабство, рабский труд означали не-гражданство невольника, его исключение из социума (точнее, это было предпосылкой его становления невольником), то сегодня заключение под стражу является «мерой перевоспитания», «исправления» преступника (при этом рабство, в прямом смысле слова, продолжает существовать и сегодня[3]). И, вместе с тем, число заключенных тюрем по всему миру растет год от года. Но рабский труд является в двадцать первом столетии всё же реликтовым наследием прошлого, на сегодняшний день существует другие, более «современные» способы контроля, угнетения и эксплуатации людей.

Война страшна сама по себе, страшна гибель людей. Но еще страшнее становится, когда речь идет о рутинизации убийств и других видах репрессий. Именно этим пугает двадцатый век (и что продолжается и в двадцать первом столетии).

Не редкость разговоры о том, что нацистские преступления, или преступления сталинизма имеют в своей основе психические патологии глав государств и их приспешников, тем не менее, как показывают в своих исследованиях Бауман и Курц, это не так. В их основе не патология, но фабричная (индустриальная) логика. И ее распространение гораздо шире и продолжительнее, нежели кажется на первый взгляд.

Примечательно, что одним из краеугольных камней в основе массового нацистского террора лежал антисемитизм. И, при этом, антисемитизм как таковой отнюдь не исповедовался значительной частью тех, кто убивал евреев в лагерях смерти. Просто, это было «необходимо» с точки зрения официальной доктрины Третьего Рейха. Бюрократам было дано задание решить «еврейский вопрос», и они его «решали», как умели. И «решали» во многом как раз в «лучших» традициях индустриализма – через строительство и применение фабрик по уничтожению людей – «негативных фабрик» (Р. Курц), таких как Освенцим, Дахау, Бухенвальд, Маутхаузен, Майданек и др.

При всем при этом Холокост, по Бауману, да и вообще вся система лагерей смерти, был несколько иррациональным способом массовых убийств: людей убивали, не скупясь на средства, бросая на выполнение данной индустриальной задачи подчас даже те ресурсы, которые были нужны солдатам Вермахта на фронтах. В свою очередь сталинский ГУЛаг был рациональным – людей не просто отправляли на тот свет (хотя массовые расстрелы и имели место, пусть и несравнимые по масштабам с тем, в каких количествах убивали людей в лагерях Рейха), но использовали в производственных целях, бросали на строительство разного рода государственных проектов: строительство каналов, ГЭС, металлургических предприятий, объектов в рамках ядерной программы, железных дорог, городов и т.д. Сколько при этом погибало заключенных (а погибало не мало) заботило власти и руководство лагерей не сильно заботило, главное было, чтоб работа продвигалась, и к тому же – окупалась, насколько это было возможно.

К слову сказать, жертвы многих войн, имевших место после Второй мировой, это не жертвы религиозных раздоров, борьбы за власть либо территории, или же психических отклонений властителей (хотя всё это также имело место за последние 66 лет), но жертвы в первую очередь борьбы за природные ресурсы и рынки сбыта, жертвы борьбы за прибыль. И, кроме того, и что очень важно в смысле отличия от войн прошлого, это жертвы новейших средств массового уничтожения.

Закончился ли кошмар массовых убийств с окончанием Второй мировой войны? Конечно же, нет. И, чтобы лучше всего понять масштабы людских страданий, массовых убийств вплоть до геноцида и торжество индустриализма, стоит обратиться к работам американского лингвиста Ноама Хомского, таким, как «Государства – изгои. Право сильного в мировой политике» (2000), «Гегемония или борьба за выживание: стремление США к мировому господству» (2003) и «Несостоятельные Штаты: злоупотребление властью и атака на демократию» (2006), а также «Новый военный гуманизм: Уроки Косова» (1999) и «Прибыль на людях» (1999). Кроме того, для полноты картины, к списку книг Хомского стоит добавить также и книгу Наоми Кляйн «Доктрина шока» (2007), ярко и наглядно демонстрирующую кровавую логику современных войн (среди прочего, в целом книга описывает предысторию и историю неолиберализма).

В конце концов, не только, как и с помощью чего совершаются массовые убийства, говорит нам о том, является ли его конкретное проявление в логику массового индустриального производства. И не только то, ради чего это делается, в чьих интересах. Важен общий контекст, иногда выходящий несколько за рамки события. В этом смысле стоит отметить войну в Конго (август 1998 – июль 2003[4] гг.), прямыми и косвенными жертвами которой стало не менее 4 миллионов человек, скорее всего больше – называются разные цифры, а несколько сотен тысяч женщин и мужчин стали жертвами сексуального насилия. Война велась вооруженными силами нескольких африканских государств. Вот только в центре войны стояла борьба за природные ресурсы в интересах транснациональных корпораций (ТНК), таких как «Bayer», «Samsung» и др., и, в первую очередь – тантал, необходимый для производства мобильных телефонов, компьютеров, оружия, некоторых медицинских приборов («Черная книга корпораций», 2003)[5].

Также стоит отметить и другие военные события, последовавшие после Второй мировой войны. Это и собственно гонка вооружений – Холодная война, державшей мир на гране полного уничтожения в течении нескольких десятилетий (после окончания Второй мировой у генштаба США были готовы планы нанесения военного удара по Советам, которые предполагали нанесение ядерных ударов по территории противника, другое дело что на тот момент запасы оружия массового уничтожения были еще незначительны). И только видимо чудо, а также страх действительного уничтожения в результате ядерной бомбардировки удержал мир перехода Холодной войны в «горячую» в октябре 1962 г., в ходе Карибского кризиса.

Вообще говоря, из того, что имело место после 1945 г. наиболее важным для нас является всё то, что относится к империалистической политике, геноциду, а также установление диктаторских режимов для проведения определенной экономической политики.

Не буду в данном случае излагать кровавую сторону послевоенной истории особенно подробно. Остановлюсь лишь на некоторых эпизодах. В частности, упоминания достойна война во Вьетнаме, унесшая жизни по разным данным от 1,5 до 3,5 миллионов человек. Эта война интересна для нас методами, которые применялись вооруженными силами США: напалм и ковровые бомбардировки. Эти методы были вполне в духе времени, и основывались на индустриальной логике массового производства. К слову сказать, первое боевое применение напалма также принадлежит Соединенным Штатам, и имело место при налете самолетов американских ВВС на нацистские склады в Кутансе, Франция, 17 июля 1944 г.

Вьетнам – это, кроме того, начало применение тактики выжженной земли индустриальными методами, что опять же выделяют данную войну из сонма остальных войн. Данный вид ведения боевых действий был известен задолго до 1960-х гг., но тогда в у сторонников подобных тактических приемов не было тех возможностей, какими обладало командование вооруженных сил США в двадцатом веке.

Геноцид в Руанде, Восточном Тиморе, систематическое уничтожение курдов в Турции, а также уничтожение курдов войсками Саддама Хусейна, бомбежки чеченских городов, применение графитных бомб в Косово, пытки с применением шоковой терапии (метод, заимствованный экономистами, сторонниками неолиберальных идей Милтона Фридмана, о чем немало интересного можно найти у Наоми Кляйн), массовые убийства камбоджийцев красными кхмерами, жертвы Культурной революции в Китае, Дарфурский конфликт, массовые убийства в Индонезии в 1965-66 гг., совершенные по политическим мотивам, так называя «международная война с терроризмом», ведущаяся террористическими методами против мирного населения, в реальности ведущаяся не против терроризма, а за энергетические ресурсы и контроль над территориями в геополитических интересах… и т.д., и т.д… «Мир – это война», как сказал бы Джордж Оруэлл.

При этом, что так же очень важно для понимания современности, это роль технократов и ученых в вопросах развития средств уничтожения человека и подчинения человеческой воли в интересах осуществления пыток и убийств. В этом смысле интересны исследования эксперимента Милгрэма, и конкретно рассуждения об этом в книге Баумана «Актуальность Холокоста». Речь шла о подчинении воли испытуемого авторитету ученого, то есть о том, что сколь бы человеконенавистническими ни были задачи, которые ученый ставил перед испытуемым, последний склонен в большинстве случаев их выполнять именно потому что над ним довлеет авторитет ученого человека, обладающего знанием. И не менее интересно было другое – по мере увеличения количества лиц, проводящих эксперимент, а также возникновения между ними споров процент подчиняющихся снижался практически до нуля. Это демонстрирует, насколько опасной может быть технократическая власть, и, особенно диктатура технократии. В этом смысле наука несет со своей стороны огромную ответственность перед человечеством, что, впрочем, отмечал еще Михаил Бакунин (см. «Наука и народ», 1868; «Наука и насущное революционное дело», 1869).

Касаемо непосредственно основного эксперимента следует внести ряд пояснений и дополнений. Суть его сводилась к следующему:

В эксперименте участвовало трое: собственно исследователь, актер, исполняющий роль «ученика», и, собственно испытуемый, исполнявший роль «учителя». Перед испытуемым ставилась задача исследования влияния боли на человеческую память. В случае ошибки «ученика» (он должен был «запоминать» то, что говорил ему «учитель» — в частности, речь шла о запоминании ассоциативных пар слов) «учитель» должен был «наказывать» его ударом тока, начиная с 15В, и вплоть до 450В, чего на самом деле конечно же не было, но о чем испытуемой не знал, думая, что посылает «ученику» настоящие электроразряды. Стоит отметить также, что «ученик» и испытуемый находились в разных помещениях.

До максимальной мощности предполагаемого «наказания» электротоком дошли 65% «учителей». При этом это были совершенно обычные люди, вовсе не склонные к садизму. Эксперимент впоследствии получил многочисленные подтверждения.

Стоит отметить, что не только увеличение числа исследователей (ученых) и споры между ними снижали процент беспрекословно подчиняющихся, но также и близость между «учеником» и «учителем», то есть в том случае, если они находились не в разных помещениях, а в одном. И еще больше снижался уровень подчинения в случае, если для причинения «наказания» «учитель» должен был осуществлять тактильный контакт с «учеником», прижимая его руку к металлической пластине. Впрочем, не менее интересен и другой момент: снижение процента подчинения (втрое) в том случае, если указания отдавались по телефону.

Еще один интересный момент связан с тем, что происходило не в случае увеличения числа ученых и возникновения между ними «разногласий», но в случае увеличения количества «учителей» (таких же актеров, как и «ученик»). В том случае, если псевдоиспытуемые настаивали на продолжении, процент подчиняющихся возрастал почти до ста процентов (37 из 40 испытуемых). В том случае, если псевдоиспытуемые считали, что необходимо остановится, процент подчиняющихся столь же стремительно снижался.

Кроме того, процент подчиняющихся требованиям ученого-исследователя достигал 95% в случае, когда испытуемый должен был не «наказывать» сам, но только отдавать соответствующие приказания.

Были и другие, не менее важные эксперименты, с точки зрения понимания окружающей действительности, в частности – Стэнфордский, когда испытуемых произвольно разделили на «заключенных» и «надзирателей», и который был прекращен через шесть дней после его начала, в то время как был рассчитан на две недели. Прекращен, так как вышел из под контроля. Этот эксперимент важен с той позиции, что демонстрирует сразу несколько вещей: силу научного авторитета, силу влияния на испытуемых денежного фактора (Эрих Фромм особо отмечает эту сторону эксперимента), силу безнаказанности.

Через упоминание Стэнфорского эксперимента перейдем к более подробному рассмотрению другой стороны «гнилой медали» — проблемам паноптикума и синоптикона.

Идея синопотикона – это прямое продолжение идеи паноптикума[6]. Последний был подробно рассмотрен Мишелем Фуко в книге «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» (1975)[7].

В паноптикуме внешний контроль заключается в том, что ты знаешь, что за тобой в любой момент могут наблюдать (а могут и не наблюдать), что держит в постоянном неведении и заставляет исходить из того, что наблюдение ведется.

В своей первоначальной концепции, предложенной Иеремией Бентамом (1748-1832), паноптикум мыслился как тюремное кругообразное здание, в центре которого располагается башня. Само здание разбито на камеры. По всему периметру башни расположены окна, а камеры имеют, каждая по два окна, одно из которых выходит наружу, в другое на башню. Таким образом, все заключенные оказываются под постоянным потенциальным контролем со стороны одного надзирателя.

Фуко отмечает, что идея паноптикума (кстати, существовавшая еще до ее изложения Бентамом) была положительно воспринята французскими революционерами периода Великой Французской революции. А также он отмечает взаимосвязь между идеей паноптикума как тюрьмой, а также паноптикума как школы и больницы для душевнобольных.

Со временем концепция паноптикума была перенесена на общество в целом. Общество тотального контроля малыми силами. Свое выражение эта концепция получила в практике тоталитарных режимов, полицейского контроля в либеральных обществах (вот вам и «либеральный авторитаризм», о котором я уже упоминал ранее), а также была гипертрофированно развита в книге Дж. Оруэлла «1984».

Оруэлл изобразил идею паноптикума в несколько измененном виде, тем не менее, ее смысл остался прежним, воплощенной на страницах его книге в образе идеи Большого брата, который постоянно следит за всеми и каждым.

Именно идея паноптикума и объясняет, в общем-то, принципы функционирования контроля в тоталитарном государстве. Дело в том, что полный контроль над обществом невозможен, в этом критики идеи тоталитаризма правы. Но, только в этом. Проблема в тотальном контроле, а в психологическом воздействии контроля на население: человек знает, что контроль есть, и что за ним могут следить, и он знает, чем ему это может грозить, и потому все его действия, вся его жизнь пропитана страхом. К тому же, что в СССР, что нацистской Германии, если опираться на эти два ярчайших примера тоталитаризма, потенциальная жертва террора со стороны властей всегда знала, что контроль и репрессии, это не просто громкие слова, но и реальные дела, ведь люди то и дело бесследно пропадали, а это значило, что и за тобой могут в какой-то момент придти, и ты точно также бесследно исчезнешь, как и множество людей до тебя.

В либеральном обществе концепция паноптикума нашла, конечно же, гораздо менее брутальное выражение. Тем не менее, важно то, что она была реализована и здесь. Но здесь она в большей степени была реализована не через репрессии, как таковые, но через «потребление» и «зрелище». По сути, речь уже идет о переходной модели от паноптикум к синоптикону, но, пока еще, сохраняющей в себе основные идеи именно первого, а не второго. Это был вариант «мягкой» либеральной «диктатуры», диктатуры потребительства и красивой картинки (упаковки), когда полицейское видеонаблюдение сочеталось с насаживанием на своего рода потребительскую «наркоиглу» широких слоев населения. А «картинка» служила здесь отвлекающим фактором, забивающим внимание человека. Ну а кого не устраивает столь «счастливое и идеальное» общество, то, по всей видимости, не вполне нормален (в СССР в постсталинскую эпоху и вовсе сажали в дурдом всевозможных диссидентов, ведь «только ненормальный может критиковать идеальное общественно-политическое и экономическое устройство страны Советов»).

Так мы приходим к новой концепции, концепции синоптикона.

Данная идея исходит из того, что контроля может не быть вообще, важно не то, что за тобой могут наблюдать, но то, что существует внешняя власть как таковая и она заставляет подчиняться необходимости самоконтроля в интересах данной власти. По сути, синоптикон, это гротескная и извращенная идея самоуправления и самоконтроля, дошедшая до откровенного идиотизма самоэксплуатации в откровенно чужих для тебя интересах. Но это, прежде всего, психология, а не что либо еще.

Именно психология, так как только общество, состоящее из разобщенных индивидов, дезориентированных и пропитанных страхом перед окружающим миром, и даже перед самим собой, может быть погружено в кошмар синоптикона. Для людей, живущих в таком мире, власть становится чем-то сродни божеству, находится вне их мира и понимания.

Если раньше Бог свысока, из Иного мира следил за происходящим, и карал либо миловал людей после их смерти (и, по их представлению, мог даровать засуху, либо наоборот обильный урожай, равно как и мог много другое, в этом мире), то теперь Власть[8] становится воистину Богом на земле.

И, в таких условиях, то, о чем писали Вильгельм Райх («Психология масс и фашизм», 1933) и Эрих Фромм («Бегство от свободы», 1941), становится уже не просто тенденцией, но просто одним из столпов утверждения авторитарных и тоталитарных режимов разной степени кровожадности. Нет, таким образом, мы приходим к торжеству брутальных кошмаров множества антиутопий, в том числе в стиле киберпанк, что ставит на повестку дня вопрос не просто о сопротивлении тирании, о проблеме свободы в современном мире, но о выживании человечества, как таковом, о сохранении самой возможности к сопротивлению.

Райх, а затем и Фромм писали о проблемах современного им общества, пытаясь объяснить причины, по которым люди поддерживали идей фашистского, и околофашистского типа (в широком смысле это и сталинский СССР, и империалистическая Япония времен Второй мировой войны). По сути, вопрос состоял о том, в чем заключается причина добровольного отказа человека от свободы. При этом тот Фромм вместе с тем задавался и другим вопрос – отношению к свободе человека в западном демократическом обществе.

Так, если речь шла о нацистской Германии или большевистском СССР, то здесь многое упиралось в культ вождя, фюрера, «отца народов». Применительно же к такими странам как США, речь шла о конформистском приспособленчестве. И в том, и в другом случае речь шла о нежелании человека управлять собственной жизнью, отвечать за самого себя, брать на себя ответственность. И там, и там речь шла о страхе человека перед необходимостью отвечать за свои действия перед самим собой (а так, добавлю, перед равными человеку людьми, столь же свободными, как и он сам, ведь свобода одного, как писал еще Бакунин, не ограничивается свободой другого, а дополняется ею, и только в их взаимодействии создается подлинно свободное общество).

Но никогда нельзя забывать о том, что любое общество, в котором люди массово «бегут от свободы к фашистскому сильному государству» основывается в том числе на страхе перед насилием со стороны государства, которое лишает человека воли (а любое насилие, целью которого является принуждение, начинается с попытки сломать человека, сломать его тягу к сопротивлению, если она есть), и/или на подкупе. В «идеальном» случае (для сторонников сильного государства, сильного в разных смыслах этого слова, а также сильной экономики либерального типа) речь идет, конечно же, о совмещении насилия и подкупа, кнута и пряника, когда, с одной стороны человека бьют, а, с другой, предлагают «свободу действия в рамках». Грубо говоря, речь идет о том, что сначала человека (общество) к чему либо принуждают, а потом ослабляют давление (не обязательно добившись того, к чему было направлено принуждение), и ставят человека (общество) перед выбором: либо ты и дальше сопротивляешься, что ведет к дальнейшему применению против него насилия, либо он «добровольно» (добровольность тут, конечно же, не более, чем иллюзия) соглашается дать принуждающему то, чего от него хотят, и может делать после этого «всё, что захочет», но, с оглядкой на принуждающую сторону и помня всегда о том, что его «свобода действия» ограничена «волей сильного».

Так что современная негативная сторона общественной жизни имеет две гнилые стороны, и обе они одинаково опасны для человечества: Синоптикон и Освенцим. И обе они завязаны на проблеме добровольного бегства человека от свободы, которое, начинаясь с отдельных людей, охватывает широкие слои общества.



[1] Если взять, например, историю терактов на территории США 11 сентября 2001 г., то многие сходятся во мнении, что если теракты и не были делом рук непосредственно спецслужб с подачи Белого дома, то, как минимум, они этому способствовали. Тем более что после тех событий общественности было представлено немало сведений о тесном экономическом сотрудничестве семей Буша и Бен-Ладена. См. об этом, например, любопытную, пусть и не бесспорную и излишне эмоциональную книгу Майкла Мура, написанную с социал-либеральных позиций «Где моя страна, чувак? Америка, которую мы потеряли». Т.е. речь идет о том, что в реальности даже «11 сентября» — это не следствие и не проявление внешней угрозы по отношению к государству Соединенные Штаты Америки и их населению, но борьба политических, финансово-экономических и силовых элит против внутриамериканской оппозиции. То есть, старая как мир попытка сплотить вокруг Власти народ посредством искусственного создания внешней угрозы, являющейся в реальности (изначально) не угрозой, но – псевдоугрозой, и становящейся реальной только уже в ходе эскалации конфронтации, когда наносимый ассиметричный псевдоконтрудар вынуждает противника защищаться, что в интерпретации «партии войны» созвучно примерно такой постановке вопроса: «вот видите какие они, а мы ведь предупреждали…»

[2] При этом Вторая Опиумная война сопровождалась тайпинским восстанием (1850-1864), в результате которого по некоторым оценкам погибло от 20 до 30 млн. человек.

[3] По мнению исследователя Кевина Бейлза, сегодня в мире насчитывается порядка 27 миллиона рабов («Одноразовые люди», 2000). При этом он указывает на то, что его критерии включения в данный список более жесткие и строгие, нежели у ряда правозащитников, называющих цифру в 200 млн.

[4] В 2003 г. война прекратилась официально. Тем не менее де факто на этом не утихнув.

[5] Данная война известна под несколькими названиями: Вторая конголезская война (первая Конголезская война – ноябрь 1996 – май 1997 гг.) Первая мировая война Африки, Великая африканская война, а также – Колтановая война. По количеству жертв данная война считается самой кровопролитной со времен Второй мировой войны.

[6] В другой транскрипции – паноптикон. Панопктиум происходит от греч. pan (всё) и греч. optikós — зрительный, согласно Большой советской энциклопедии (БСЭ).

[7] По данному вопросу см. также статью-беседу между М. Фуко, Ж. П. Барру и М. Перро «Око власти», 1977 г., в книге «Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью 1970-1984 гг.» Ч. 1., изданной в России в 2002 г.

[8] Говоря в данном случае о Власти с большой буквы, я имею в виду политическую и экономическую власть государства и капитала (и шире – Рынка) над обществом. А также, власть иерархических церковных институтов. То есть, речь идет об эксплуатации человека человеком (и человека капиталом, если можно так выразиться), поддерживаемую идеологией высшей силы, гласящей, что Государь (будь то фюрер, президент или кто либо еще) – это ставленник Бога на Земле. При этом нельзя забывать о высказанной Фридрихом Ницше мысли о том, что «Бог умер» («Весёлая наука», 1882), что означало идею о глубоком духовном кризисе человечества, кризисе христианской культуры. В этом смысле особенно актуальным выглядит то, что в современном мире, с одной стороны, можно наблюдать возрастание роли авторитарных и откровенно тоталитарных религиозных групп, течений в тех же христианстве и исламе, особенно и в первую очередь в их фундаменталистском варианте, а также тоталитарных религиозных сект, с одной стороны. И, с другой, апологию «природности», «естественности» рыночной экономики: именно отсюда исходит миф о противниках неолиберальной глобализации как об «антиглобалистах», то есть протестующих против естественных законов жизни и экономики. И отсюда же тезис о «естественности» насилия, популярной в современном политическом дискурсе, так как это оправдывает существование государственной власти, либо власти транснациональных корпораций (или несколько шире – крупного капитала), подкрепленного полицейской и частной военной силой.

 

----------------

Глава 1: Два вводных слова

Глава 2: Мертвечина чеканит шаг

Глава 3: Индустрия дегуманизации и смерти

Глава 4: Стабильное общество? «А был ли мальчик?»

 

?

Комментарии (0)

RSS свернуть / развернуть

Оставить комментарий